Дора ЧЕРАШНЯЯ - "ДОЛГИЙ РАЗГОВОР С АЛЕКСЕЕМ АФАНАСЬЕВИЧЕМ"

Есть люди, с которыми не часто встречаешься и не тесно общаешься, но их присутствие в твоей жизни ощущается как обязательное и необходимое.

Восемь лет совместной работы в книжном издательстве «Удмуртия», где он был главным редактором, а я — завотделом краеведческой литературы... Потом, за тридцать с лишним лет, — случайные встречи в трамвае или на каком-нибудь литературном вечере... Несколько телефонных звонков, в том числе — незадолго перед его уходом...

И всякий раз общение с Алексеем Афанасьевичем Ермолаевым означало для меня продолжение какого-то долгого разговора о жизни, о литературе, о людях и предметах, обоюдно интересных нам, понимаемых и оцениваемых одинаково.

Первое мое впечатление как новоиспеченного редактора в 1964 году — то, что о полиграфии главный знает всё! Под этим впечатлением тогда лихо были написаны строчки:

Если вы забыли что-то,

Иль не ладится работа,

Или автор смотрит косо,

Или множество вопросов, —

Глав. редактор есть на свете,

Он на всё всегда ответит.

Вот он берет в руки новую книгу. И начинается знакомство с ней. Прежде чем заглянуть внутрь, подержит, как бы взвешивая, осмотрит со всех сторон, ощупает тканевую или бумажную обложку, оценит оформление... Особое внимание — корешку и биговке... Дальше — веерное перелистывание, попутно проясняющее наличие вклеек, иллюстраций... качество бумаги... качество печати... шрифты — традиционные или что-то новое? Титул — редактор... чье оформление?.. И всё это за считанные секунды! Знакомство состоялось — можно и в текст заглянуть.

И я многократно повторяла это действо всю жизнь — такова школа Алексея Афанасьевича. То была особая выучка! Вроде бы просто переходил из кабинета в кабинет, со смешком да говорком. Ежедневный обязательный обход. В руках книга или свежий номер журнала — всё это показано, обсуждено. В итоге он вводил нас в круг новостей, а сам тем временем оказывался в курсе всех наших дел и проблем: чем мучаются и чему радуются редакторы. И как бы между прочим — экзаменовка. Покажет книгу (ну, хоть с любого стола возьмет) и быстро сыплет вопросами: формат? номер переплета? гарнитура шрифта? способ печати? тип бумаги?

Он воспитывал у нас зрительное и осязательное восприятие книги. Не предмета, не вещи, но феномена книги, каждой со своим лицом. Формировал у нас чувство книги.

Был он неторопливый и несуетный в движениях. В оценках — независимый и прямой. А смеялся — как дитя, звонко, дробно, рассыпчато. Добрый был смех, искренний.

В многолюдном собрании обычно молчал, но равнодушным, безразличным я его не видела никогда. Реагировал на всё, что обсуждалось или изрекалось, одним взглядом, посверкиванием сквозь стекла очков, улыбочкой с поджатием губ.

Помню, в конце 60-х годов в Клубе журналистов редактор «Удмуртской правды», вернувшись из Москвы, доводил до сведения сотрудников Дома печати новые партийные установки. Когда он сказал, что Сталина будут постепенно возвращать, но не постановлениями, а через кинофильмы и художественную литературу (например, «Блокаду» А.Чаковского), мы с Ермолаевым, сидя в разных рядах, мгновенно переглянулись. Вообще в оценках ситуации, тогдашней литературы и журнальных битв «Нового мира» и «Октября» мнения наши сходились.

Алексей Афанасьевич работал главным редактором как раз в ту пору, когда возвращались имена и произведения беззаконно репрессированных писателей. Его личной неоценимой заслугой перед отечественной и, в частности, перед удмуртской литературой является то, что он инициировал издания Кузебая Герда, Григория Медведева, Михаила Коновалова, Кедра Митрея. Всемерно поддерживал тех, кто готовил их произведения к печати, кто создавал иллюстрированные альбомы об их жизни и творчестве.

При составлении сборника «Твои земляки» у меня возникла мысль включить в него очерк об Ашальчи Оки. Проблема состояла в том, чтобы ее «разговорить» — ведь она несколько десятилетий вынуждена была молчать как поэт и никого не принимала для разговоров о литературе.

Обсуждая этот вопрос с главным редактором, я предложила направить в Грахово журналистку и поэта Нину Анатольевну Гребенщикову, человека уже немолодого, непростой судьбы, глубоко порядочного. И она «разговорила» Лину Григорьевну Векшину! В результате появился очерк «Рожденная трижды», в который, посоветовавшись с Алексеем Афанасьевичем, мы постарались вместить как можно больше ее стихов. Ведь они не издавались давным-давно и читателям были не известны. По существу это была первая публикация спустя почти полвека.

Позднее Алексей Афанасьевич и сам побывал в гостях у Ашальчи Оки, написал о ней, подготовил к печати (совместно с П.К.Поздеевым ) ее сборник на удмуртском языке. А кроме того, сфотографировал ее в раме окна, создав необычайной выразительности графический портрет. Этот портрет первой удмуртской поэтессы станет широко известным и многократно тиражированным, в том числе и на плакатах. Только вот имя его автора почему-то забывают указывать.

И, конечно, не могу не сказать о той высокой дружбе, которая связывала Алексея Афанасьевича с Флором Васильевым. Дружба подлинная и плодотворная, которой удмуртская литература могла бы гордиться. Дружба поэта, который был требователен к себе по высоким критериям, и критика, всегда нелицеприятно выражавшего свое мнение, вне зависимости от личных отношений. Это была дружба, основанная на искренности и взаимоуважении. Поэтому — без мелочных обид. Критик понимал, какую роль играет Флор Васильев в поэзии, причем не только удмуртской. А поэт высоко ценил мнение Алексея Ермолаева и его роль в творческом росте молодых писателей. Дело было не в должностях и наградах, а в той нравственной и профессиональной планке, которую оба они задавали окружающим. По моим представлениям, Алексей Афанасьевич Ермолаев был совестью удмуртской литературы. И совесть эта не молчала... Наверно, кому-то от этого было несколько неуютно.

После гибели Флора Васильева (в результате автомобильной катастрофы) их дружба не иссякла, а дала на будущее цветение свои плоды. Алексей Афанасьевич предпринял и завершил серьезный труд — тщательную текстологическую подготовку полного собрания стихотворений Флора, сначала на удмуртском языке, а затем на русском. Труд поистине бесценный! И — увы! — вовсе не оцененный теми, кто эти книги издавал. В случайной трамвайной встрече Алексей Афанасьевич с привычным смешком да с улыбочкой (горькой, конечно) сказал мне, что за перепечатку рукописи он уплатил больше, чем ему воздали за эту работу.

В 80-е годы узнала я от Алексея Афанасьевича о последней записи Флора Васильева в его блокноте. В переводе с удмуртского звучит она так: «Доброго человека люди на руках выносят до края села». И уже в новом веке и тысячелетии сообщил он мне (тоже по телефону), что в последний свой год Флор написал стихотворение под названием «Глядя на последний прижизненный портрет Пушкина» — 8 марта 1978 (опубликовано в журнале «Луч» в 1999 году в переводе Якова Серпина, в 2003 г., № 11—12 — в переводе Григория Рубинштейна).

По непостижимому совпадению оба друга, два незаурядных, два добрых человека, ушли из жизни, лишенные возможности сказать последнее «прости» самым родным людям. В 1978 году — из-за бездушия высших официальных лиц, в 2006-м — ввиду безответственности медработников больницы.

Но еще в древности было сказано:

Души усопших — не призрак: смертью не всё кончается;

Бледная тень ускользает, победив костер... (Проперций)

И наш разговор с Алексеем Афанасьевичем продолжается...